­Заказать тур

Мы свяжемся с вами в ближайшее время.

Mi Buenos Aires querido... -"Мой дорогой Буэнос-Айрес..."- эта песня, столь любимая "портеньос", жителями Большого Буэнос-Айреса, до сих пор всплывает иногда из глубин памяти и возвращает снова и снова в этот удивительный город.

 Пафосный Пуэрто-Мадеро с его респектабельностью...

..ничем не напоминающей, о том, что когда-то это был просто район корабельных доков...

... с гранитными набережными вдоль каналов...

и пронзительным, как натянутая струна, белым "Мостом Женщины", напоминающим, по замыслу архитекоторов слившуюся в танго пару.

Немного поблекшая от времени Майская площадь...

...с правительственной резиденцией – знаменитым "Розовым Домом"...

...и все еще собирающимися здесь "Бабушками с Майской площади" в белых косынках. Это постаревшие матери детей, пропавших без вести в годы диктатур, безнадежно пытающиеся добиться от сменяющихся периодически правительств информации о судьбах своих сыновей и дочерей, и родные забытых родиной солдат Фольклендско-Мальвинского конфликта.

Отсюда можно дойти пешком до 67-метрового Обелиска, ставшего символом города и остановившись как раз на углу широченной Авениды 9-е Июля, почувствовать себя на почти Елисейских полях.

Или прогуляться по бывшему рынку Абастос, где можно было купить по оптовым ценам все, что только производила аргентинская земля, по тем самым злачным кварталам, где когда-то, в начале ХХ века начинало свое триумфальное шествие по миру танго, в лице самого известного его исполнителя, хулигана, романтика и кавалера - Карлоса Гарделя.

Рынка давно нет, на его месте нынче современный торговый центр, а на улицах очень много бородатых людей в шляпах и черных сюртуках (Абастос –сегодня район, где сосредоточена еврейская община), но все же, именно здесь помнят о Гарделе.  А в клубе под названием "Уголок Гарделя", можно увидеть одно из лучших шоу в городе.

А в Реколетте, в окружении роскошного района, где полно бутиков, шикарных брендовых магазинов, а также малюсеньких и уютных бистро, опять отсылающих тебя в Париж,...

...на одном из красивейших кладбищ мира,...

куда люди приходят как на экскурсию в музей, где-то среди мраморных кварталов этого города мертвых, можно отыскать зеленые уголки, куда не забредает публика и где, среди кипарисов и скорбных ангелов, можно просто присесть отдохнуть.

 И остаться на минутку в этом параллельном мире, где наши земные заботы покажутся такими лишними.

Здесь, на Реколетте в фамильном склепе семьи Дуарте успокоилась наконец от физических страданий и сплетен любимица Аргентины, о которой до сих пор плачет эта страна, так что завершающим аккордом любого представления в танго-клубах всегда звучат пронизывающие сердце строки: "No llores por mi, Argentinа, mi alma esta contigo..." -"Не плачь обо мне Аргентина, моя душа остается с тобой..." Эвита Перон – актриса, человек, миф.

Тогда, в августе в Буэнос-Айресе начиналась весна. Воздух тонко звенел и был прозрачным как и положено воздуху весной. По Сан-Тельмо бродили толпы разноязыкого люда и рас­сматривали тысячи разных  безделушек, выставленных на лот­ках этого огромного блошиного рынка.

Здесь можно было уви­деть и старинные фаянсовые вазы с прелестными пастушками, и серебряные груды древних столовых приборов. На вешалках колыхалась хорошо поеденная молью старая одежда, имеющая ныне статус винтажной. Здесь были денежные купюры и моне­ты несуществующих уже государств. Некий налет индийского Гоа с его шелковым разноцветием тканей, дредами и затормо­женными в вечном восторге хиппи...

Длинноволосый черноглазый и бледноликий иранский музыкант, напоминающий суфийского дервиша, в одиночестве наигрывает на чудном струнном инструменте что-то невнятное, но заставляющее замереть... И скрипичный концерт Паганини в исполнении двух хруп­ких юных существ неопределенного андрогинного пола. Это была целая вселенная, уместившася в нескольких квар­талах, полная облупленных стен,...

старого европейского шарма, балконных завитушек, ярких красок и звуков музыки.

Бродить, – именно бродить! – тут можно было до бесконеч­ности. Что я и делала с упоением, поглощенная своими мыс­лями.

Отрывалась от них и прислушивалась я только к звукам танго, доносящимся из старых кафе.

Они возникали как ды­хание, как любовный стон, вырывающийся из горла. И так же, как стон, медленно затихали. Танго – удивительный танец, похожий на плач. И звуки его тоже похожи на рыдания. Старый музыкант с растрепанной седой шевелюрой а-ля Бетховен так проникновенно извлекает каждый новый аккорд из своего бандонеона что, кажется, сейчас будет сражен инфар­ктом и умрет тут же, на этом самом месте. От эмоций, его пере­полняющих.

На желто-синей улице под названием Каминито, в самой середине этой туристической Мекки, тоже кипела жизнь.

И жизнь эта была самой настоящей.

Вроде цирка, который для зрителей являтся только спек­таклем, но для самих циркачей – образом жизни, ежедневным ритуалом, тяжелой, но завлекшей их навсегда рутиной, без ко­торой они не могут существовать, как без воздуха.

Распластаны над углями в витринах ресторанов, распяты и посажены на колья чьи-то бедные туши. Сочатся розовым со­ком и жиром и до одурения вкусно пахнут только что пожарен­ные громадные куски мяса.

Разрезанные пополам колбаски чорисос в длинных сдоб­ных булках,...

...круглые итальянские пиццы, миллионы и миллионы выстроившихся в ряд сувенирных и настоящих тыквочек для мате.

И сам этот мате, втягиваемый внутрь через посеребренные трубочки, тысячами губ. Горячий. Горьковато-сладкий. Мате, к которому привыкаешь так быстро, что подсаживаешься, как на наркотик. И с удивлением замечаешь, что без него уже чего-то и не хватает.

Танго здесь было везде. Так же, как и бутафорские фигурки из папье-маше, изобра­жавшие европейских иммигрантов начала прошлого века, с их бельем на веревках, выставленным напоказ в лучших итальянских традициях, и фикусами в окнах конвентильос – аргентинских коммуналок.

Цветные фасады, напирающие, налезаю­щие друг на друга.

Желтые. Синие. Розовые. Красные.

Всё, что оставалось от покраски судов, стоявших когда-то в доках порта Пуэрто-Мадеро на широкой, как море, реке Рио-де-ла-Плата, шло на покраску домов. Вот и стала иммигрантская улица Каминито почти цирковой.

А веселый вид - стал лицом ее.

Здесь без устали поет Карлос Гардель, тоже превратившийся в легенду, как и Эвита Перон, утративший все человеческие черты. Непре­взойденный Гардель, ставший 24 июня 1935-го невинной жерт­вой глупейшего спора двух медельинских пилотов о том, чья техника взлета круче.

Так навсегда и оставшийся в колумбийском аэропорту и в серд­це города Медельина, жители которого тоже любят танцевать танго... А песенка "Каминито" – она не только об этой улице, где в двух кварталах от многолюдья самые настоящие мрачные подворотни, она и о той дороге, что ждет тебя, о том нескончае­мом путешествии, которое называется жизнью.

Caminito, amigo, yo también me voy… – "Каминито, друг мой! Я тоже ухожу".

И пусть знатоки-тангоманы говорят, что настоящее танго умерло, заменено обыкновенным коммерческим суррогатом, призванным качать деньги из туристов, я сейчас остро чув­ствую, что это не так. Пока живы 80-летние старички, всё еще встречающиеся в темных залах – милонгах, отдавшие этому танцу часть своей бессмертной души, танго живет.

Мне так хочется вплестись в волшебный ритм этой музыки. И дать увести себя, забыть обо всем, в том числе и о том, что это всего лишь раскрашенная в яркие цвета улица, полная зевак.

Но я не знаток, могу и ошибаться.

Лица танцующих на улице были напряжены, глаза смо­трели лишь в глаза напротив, а движения были выверены и безупречны.

Здесь всегда начало ХХ века. Фетровые шляпы, надвинутые на глаза, страстные взоры, мягкие ботинки на ве­люровой подошве, придающие движениям "кошачесть", высо­кие каблуки и черная сеточка чулок на икрах.Длинные ноги и глубокие декольте, смутные желания, едва просвечивающие, в скошенных ненароком взглядах мужчин, держащих под руку жен и обнимающих любовниц.

В тот день, я поняла, что это мой город, и покинув его, тоже осталась в нем навсегда.

Его сложно описать, его можно лишь спеть или станцевать,...

...потому что он сам похож на песню, с куплетами в виде кварталов, таких разных: Корриентес и Палермо,...

...Ла Бока и Ретиро...

– имеющих каждый свой ритм и свою мелодию, переливающихся и складывающихся в единое произведение под названием Буэнос-Айрес.

Отрывки из книги Евгении Слюдиковой "По образу и подобию"